Главная \ Статьи

Статьи

« Назад

Встал и пошел  20.05.2013 20:16

grandvangogh 

 

Встал и пошел. Когда, растопырив ноги на мягком матрасике, схватившись руками за железный борт кроватки, перевалился через край, а потом упал на пол. Встал и пошел. Когда, много лет спустя, пролежал три недели с ногой в гипсе. Встал и пошел. Когда впервые вместе с куском сцены улетел в оркестровую яму.  Встал и пошел.  Так было много раз, когда жизнь сбивала с ног и заставляла лежать. А потом - вставать и идти. И так будет всегда, пока жив...

 

Если принять, что мир, все сущее вокруг - реальность, данная нам в ощущениях, то какая разница, было все, о чем я сейчас расскажу, или это мои фантазии? Это данность моих ощущений...

 

Когда-то, очень давно, когда мне было немногим больше года, меня, запеленутого в одеяло, а сверху еще и в чье-то пальто, мать везла в пустом открытом кузове грузовика, попросту, лесовоза, предназначенного для перевозки стволов деревьев. Дорога была длинная и ухабистая. Ехали всю ночь. Лежа у нее на коленях, успел заснуть, несколько раз проснуться и в конце концов даже выспаться под ворчание мужиков, которые сидели по краям кузова с двух сторон от нас с матерью, оберегая всю ночь эту чужую женщину с ребенком, чтобы мы на очередном ухабе не вылетели из кузова... Пожалуй, никогда не чувствовал себя до такой степени в безопасности, чем тогда, на этом пути от не помню какой железнодорожной станции до поселка Шугозеро, куда после сибирских лагерей был выслан мой дядя Петя работать врачом ...  

А много лет спустя, во время спектакля «Фотофиниш», стоя на авансцене в роли Сэма, произнося монолог о прожитой жизни и глядя в черноту зала,   так реально ощутил на себе взгляд каждой пары зрительских глаз, что  сказал «отсебятину». Этой фразы не было в роли. Но она буквально вылетела из моего рта. Банальная до пошлости и простая до гениальности: «Все мы проживаем одинаковую жизнь». И услышал, буквально услышал, как зал ответил: «Да...».

Это было открытие, которое я сделал в 44 года. Кому-то это может показаться глупым, а меня, я хорошо это помню, поразила реакция зала. Показалось, что это маленькое открытие зал сделал вместе со мной.

Встал и пошел... Когда, по трансляции из гримерки, моей гримерки, в первый раз услышал: «На сцену!» А однажды, когда шеф, как мы называли нашего Игоря Петровича, вызвал меня в театр, чтобы сообщить, что буду играть старуху-процентщицу в «Преступлении и наказании», я долго был в шоке. Целых полминуты. Потом встал и пошел. На сцену. Репетировать. А в глубине души был очень рад совершенно неожиданному повороту моей актерской биографии в театре Ленсовета. Уж в «Красной шапочке», Кокорышкин в «Нашествии», Жорж в спектакле «Двери хлопают», Винченцио в «Укрощении строптивой», Петя Трофимов в «Вишневом саде»... Было... Прошло?.. А что дальше?..

 Встал и пошел... Когда Петр Наумович Фоменко позвал по телефону поговорить о будущем приглашении меня на роль в его фильме «На всю оставшуюся жизнь», это показалось до такой степени невероятным, что обыденный до пошлости вопрос «когда(?)» вызвал у самого почти тошноту...

А однажды... Ах, если бы однажды... Встал и пошел... Оставив новую квартиру и всю прошлую жизнь... Целую прожитую жизнь. Начинать сначала.

Так и начинаю сначала. Каждый новый день. А, может быть, последний день?

Пишу это, потому что возникают и возникают вопросы, а ответы все не приходят... Почему я такой, какой я есть, можно было бы сказать, что вопрос праздный, но многое назойливо бередит душу и не дает покоя...

 

Разве я единственный, у кого время от времени возникает, как бы беспричинная потребность оглядываться? Или некоторая беспричинная тревога, что «иногда», время от времени, кто-то следит за тобой?..

Родился в апреле 1945, значит зачат в июле 1944?.. Квартира наша - на окраине Ленинграда в Автово на улице Зайцева. Мать, у которой на руках трое детей, только что вернувшихся вместе с ней из Кзыл-Орды в Казахстане, куда они были отправлены в эвакуацию, ее собственная больная мать, наша бабушка, и муж, наш отец, недавно списанный с боевого корабля на берег с осколком в верхней части бедра и обреченный жить с этим осколком... Его нельзя было оперировать. Капитан 3-го ранга, комендант ледокола «Ермак», мечтал после войны уехать с женой в Сибирь, родить еще одного ребенка и... Жить! Жить! Жить! Я появился на свет. Четвертый. А его не стало.

А  перед самой войной, в 1939-ом, его вызвали в НКВД, чтобы предложить «выбор»: положить партбилет на стол или развестись с женой, аристократкой с древними корнями. Конечно, он положил на стол свой партийный билет, конечно, с него тут же сорвали погоны и если не расстреляли (какая же это дичь?!), то благодаря друзьям, его замечательным друзьям, которые, рискуя жизнью и карьерой, писали Сталину и... В конце концов, отец был отправлен директором ремесленного училища в Новгород. Но... сразу после 22 июня 1941-го - Краснознаменный Балтийский флот. Война. Ледокол «Ермак».

И почему отец внезапно умер в конце воскресного дня 25 июня 1945 года, сразу после окончания войны? Почему моя сестра всю свою жизнь винит себя за то, что она, восьмилетняя девочка, послушалась его и не защитила его па пляже от лучей яркого солнечного дня? Да какие там лучи?!. Если причина невозможности произвести операцию по извлечению осколка из бедра была в плохой сворачиваемости крови, то разве нельзя было использовать коагулянты, препятствующие разжижению крови? Возможно, было нельзя. А вот почему боевой офицер-артиллерист всю войну жил и воевал как враг народа?.. Что это означает?! По какому такому праву кому-то стало возможно делить людей на друзей советской власти и их врагов?! На тех, кто имеет права и на тех, кто не может их иметь... Похоже, мы до сих пор не отдаем себе отчет в степени чудовищности той машины, в которой мы и, прежде всего, наши родители, взрослели, любили, жили, работали и умирали! Мы до такой степени привыкли к тому, что в каждой семье есть осужденные и расстрелянные! Даже чуть ли не хвастаемся друг перед другом, у кого больше репрессированных родственников! Мы привыкли, что в каждой семье были враги народа! Какого народа?! Чьи враги? А может быть, мы все враги? Лично я не верю, что смерть отца могла быть случайной! Зато верю и знаю, что режим не прощал ничего! И - никого! Если человек оказывался хоть раз «неугоден», то это клеймо было несмываемым. А иным и быть не могло! И опять вопрос, ЭТО больше не вернется?

И за что я тогда, в сорок пятом, когда мне было всего два с половиной месяца, остался без материнского молока? И кричал от голода. Потом, когда я был уже взрослым, мать призналась мне, что молилась тогда, чтобы я умер. Я не могу быть на нее за это в обиде. Ей самой надо было выжить, чтобы спасти хотя бы тех троих, моих старших братьев и сестру. А еще и свою больную мать. А в конце концов, она нас всех и вырастила, и поставила на ноги. Все «состоялись». Старший стал контрадмиралом, командующим 45-й дивизией атомных подводных лодок, преподавателем генштаба, человеком, которым гордится отечественный подводный флот, второй сын умер в должности заместителя генерального директора судостроительного завода, сестра стала ведущим инженером-конструктором...

Но, что же это было? Помню своего родного дядю Петю, брата моей матери, который был (по воспоминаниям очевидцев) прекрасным врачом. Да (черт возьми!), разве может иметь значение, каким он был врачом, если кто-то просто так может быть приговорен к десяти годам каторги или расстрелу?!.

Я помню, что  дядя Петя все время кашлял. Я не знал, почему он так кашляет, и мне было страшно от этого его кашля. А потом этот профессиональный врач, которому было запрещено не только работать, но и жить в Ленинграде (уже после смерти Сталина!), умер от туберкулеза, хотя при правильном лечении и получении антибиотиков он мог остаться жив. Я не кричу о том, что надо немедленно найти и обезвредить «палачей»! Это, наверное, невозможно. Да и дело, думаю, совсем в другом. Мы все должны, прежде всего, понять, что это - ПРЕСТУПЛЕНИЕ. А пока мы это по-настоящему не поняли, мы - участники этого преступления. И продолжаем быть свидетелями. Мы его одобряем... И одобряем тех, кто расстрелял тетю Любу и дядю Гарю, кто погубил наших и совсем не наших близких...

 В той, теперь уже очень далекой войне, наши родители победили немецкий фашизм? Конечно! Безусловно! И мы благодарны им за это. Бесконечно благодарны.

Так мы одобряем наших отцов и дедов, защищавших ЭТУ страну? Одобряем тех, кто определял границы и порядок в ЭТОЙ стране?.. Одобряем тех, кто клал свои тела, чтобы закрыть путь фашизму? А тех, кто стоял в заградотрядах и стрелял своим же в спину? И... тоже, считается, воевал на передовой? Тоже одобряем? А самих себя?!. А мы сейчас - на передовой или  смотрим в спину тем, кто идет впереди, чтобы дождаться, пока он упадет или сбежит?

А хочется быть впереди?.. И опять вопрос - впереди чего? Куда???

Как это назвать?! И почему сейчас много молодых людей, которые опять хотят «жесткой руки» и «порядка»?! Какого порядка? А может он уже наступил, этот порядок? Или «тот порядок» никуда не девался?.. Демократия и/или демократизация (как канал и канализация), свобода слова и/или демагогия, уважение к чужой точке зрения и/или беспредел... 

Меня плакаты спрашивают в метро и на улицах, какие три проблемы я бы мог «выделить», мешающие моей родине сейчас... Россия... Родина... Страна... Государство... Какие там, к черту, проблемы родины, если я поставлен в условия, когда любой мой ответ никогда не будет иметь ко мне  никакого отношения?! Что это такое, моя Родина, если я не знаю, какая страна у меня на Родине? А в «помогите бедной родине» есть нечто ужасно, оказывается, агрессивное. Вроде крика нищего о помощи, а то он сейчас тут прямо и погибнет. Или убьет тебя.

А Родина моя совсем не бедная и не нищая. А очень богатая. Чудовищно богатая! И я бы даже сказал, что очень самодовольная в своем «богатстве». И сильная. Со всеми. По отношению ко всем. И, прежде всего, к своему «народонаселению». И совершенно непредсказуемая. Потому что неизвестно, какая завтра будет Конституция. И какие законы. И - какой режим. И - какая страна...

А кто и как возьмет (подберет, захватит) власть? И как мне относиться к самому понятию «Родина»? Если в любой момент может произойти переворот или перевертыш. Если, проснувшись утром, можно оказаться (опять) в другой стране. Если любой из нас и все мы вместе - всего лишь расходный материал для экспериментов во имя «светлого будущего»! И вся   жизнь в экспериментах!.. Не жизнь, а опыты какие-то в химической лаборатории!

И... почему же, все-таки, в будущее смотрю с надеждой?

И оглядываюсь. Наверное, по привычке...

А еще я себя спрашиваю, почему так послушно молился каждый день утром и вечером в свои три, четыре, пять, шесть лет? Может быть, хотел, чтобы появился папа? Поверил в то, что он меня слышит? Поверил, что Бог это кто-то, кто забрал моего папу и почему-то пока не отпускает его? А когда отпустит? Бог сильнее папы? Бабушка говорит, что он сильнее всех. А почему же он ничего не делает? Мама ходит на работу, готовит обед, стирает белье, моет пол и купает меня, бабушка, хоть и старенькая, может почистить картошку и подогреть еду... Все что-нибудь делают. Даже я. Могу рисовать, могу что-нибудь строить из кубиков или стульев, а он?..

В семь лет, когда папа так и не появился, я кричал в отчаянии, что Бога нет! Таяло мое детское представление о нем. Это было очень страшно. Так страшно, что иногда боялся засыпать вечером, Боялся, что не проснусь. И, взрослел. А однажды встал и  пошел в школу. Мир менялся. Менялся я сам. И сейчас продолжаю взрослеть, хотя очень дорожу тем маленьким мальчиком, который навсегда остался во мне и со мной со всеми моими страхами и надеждами, желанием быть сильным, любимым, здоровым и большим.

Папа... В памяти всплывает лицо мамы, будто обращенное внутрь себя, которая, чуть наклонив голову, рассказывает какой-нибудь эпизод из неведомой мне жизни. Вижу фотографию молодого морского офицера в кожанке и с биноклем - она всегда висела в комнате на стене, прямо над кроватью и вижу эту кожанку, большое кожаное пальто с поясом... Пальто  висит в коридоре, его иногда носит старший брат... И тут же всплывает в памяти картинка из детской потрепанной книжки про Травку, который потерялся... Пока я был маленьким, мне часто казалось, что однажды раздастся стук в дверь и... Именно стук, потому что электрический звонок появится в квартире много позже... раздастся стук в дверь и появится папа!.. И снимет эту самую кожанку и повесит на вешалку в коридоре... К нам всегда приезжали гости неожиданно. Телефона еще не было, почта нетороплива... Как я его узнаю? А он будет мне рад?.. Но он не появился. И не появится. Никогда. А тогда я все ждал и ждал... Иногда мне казалось, что он должен пахнуть, как это кожаное пальто...

В детстве много всяких запахов... Детство пахнет особо. Запахи из детства возникают в памяти самым причудливым образом. Зеленый полосатый шар, который мама купила по дороге с работы, называется пузатым словом: арбуз. Он оказался неожиданно красивым внутри. Его мясистое нутро, это множество и множество полных розовой жидкости пузырьков. Когда они лопаются, раздается легкий щелчок, почти писк, будто они живые... И плачут... И издают запах, от которого становится прохладно. Хочется вонзать зубы в эти пузырьки еще и еще, чтобы розовая жидкость текла по губам, щекам, подбородку, по рукам до самых локтей, на колени, на стол... А потом хочется писать... Манная каша пахнет противно. Будто вдыхаешь песчинки или мелкие камешки... А клеенка на столе пахнет колюче...

Их много, этих запахов, приятных и неприятных, теплых, холодных, порой страшных. Бабушка очень старенькая. Она плохо двигается и говорит, что плохо видит. Я не понимаю, что это значит. Как можно плохо видеть? Кажется, она играет со мной в игру, чтобы я помог ей достать то или это, написать моими совсем еще корявыми буквами кому-нибудь письмо от ее имени или налить воды. Иногда мне нравится эта игра и, оказывается, приятно быть полезным. Иногда это надоедает. Но бабушка пахнет иначе, чем мама, чем сестра, братья, которые тоже пахнут по-разному, кошка, я сам. Чуть сладковатый и сухой запах ее тела отличается от всех живых запахов. Я уже знаю, как пахнут пожелтелая трава и осенние прелые листья. Я знаю, как пахнет мясо, которое немного полежало на кухонном столе. Это потом я узнаю, что такое гниение, умирание живых клеток и всего тела. Когда мама забеспокоилась, что большой палец на бабушкиной ноге почернел, я услышал слово "гангрена". Гангрена пахнет. Чем-то вязким и страшным, что забивается другим запахом - едким запахом камфарного масла. Эти два запаха, надвигающейся смерти и камфары, борются каждый день и каждую ночь. Почти год. И однажды... запах камфары исчезает, а сладковатый до тошноты запах, который, кажется, вдыхается не только носом, а глазами, ушами, ртом, всей кожей... заполняет всю квартиру. Это случилось под утро третьего сентября 1953 года. В день рождения старшего брата.

За окном солнце, зелень, пыль, крики птиц и детей и тепло... И кладбище, где я уже был, потому что тут похоронен папа. Мой папа, которого я никогда не видел. Не знаю, как мог пахнуть папа, но знаю, как пахнет кладбище, где каждый день кого-нибудь хоронят, и всюду, хоть немного, слышится этот сладковатый запах, который обрушился на меня со смертью бабушки... А потом - тетя Валя, дядя Петя, Ольга Сельверстовна...

В моем детстве много запаха камфарного масла. Он всегда боролся с запахом смерти.  И всегда отступал.

Помню, мне пять лет. У нас гостят родственники из Тулы: моя двою­родная сестра Татьяна с сыном Игорем, который на год млад­ше меня, и еще одна двоюродная сестра Галя, ровесница моей род­ной сестры Ларисы. Они старше меня на целых восемь лет. Квар­тира у нас была большая, целых три комнаты, и однажды Галя и Лариса таинственно укрылись от нас с Игорем в «большой» ком­нате. Эта комната и сейчас называется так, потому что она на несколько квадратных метров больше двух других. Комната выходит на север, в ту пору еще не было центрального отопления, поэтому зимой здесь было холодно, да и летом в ней было не очень уютно и даже как-то загадочно. Мои две сестры полдня секрет­ничали в ней и не пускали нас с Игорем, чем все больше и больше дразнили наше любопытство. Наконец, часов около четырех дня, они торжественно распахнули перед двумя малышами дверь и мы увидели, что полкомнаты отгорожено одеялами, простынями... И только одно небольшое окошко было в центре этого сооружения где-то на высоте лица взрослого человека. А посреди комнаты, прямо напротив этого окошка, стояли два приготовленные для нас стула. Все это было очень необычно. Чувствовалось, что сейчас произойдет нечто удивительное. Наконец закрытое белой бумагой окошко распахнулось, и появилась картина: зеленая трава, голубое небо и белые облака, а из-за картины неожиданно раздался голос, отдаленно напоминающий голос сестры, который произнес:

-  Три поросенка и серый волк. Сказка...

И сказка началась. Задвигались фигурки Ниф-Нифа, Нуф-Нуфа и Наф-Нафа... Потом появился серый волк, который очень захотел их съесть, а три беззащитных розовых существа пытались спасти себя в разных домах... Было очень страшно, когда волк полез в печную трубу... Но все кончилось хорошо. Для поросят. А я... Когда я увидел после этого, потрясшего меня чуда, как сделаны эти фигурки, когда я понял, как, оказывается, просто создать движущийся мир, для ко­торого нужны только бумага, цветные карандаши и ножницы, я за­болел. Навсегда. Болезнью, которая называется Театр. Это слово на всю мою жизнь связалось со сказкой «Три поросенка и серый волк», которую показали мне мои сестры.

А в начале октября 1960 года, как сейчас помню - во вторник, на перемене ко мне подошла одноклассница Ира Лебедева и сказала, что в школьном драмкуружке  ставятся  «Плоды просвещения» Л. Н. Толстого,  и некому играть помещика. Это был девятый класс. Встал и пошел. С этого все началось? Возможно...

 

 

 



Комментарии


Комментариев пока нет

Добавить комментарий *Имя:


E-mail:


*Комментарий:


Copyright © 2010
Каталог Ресурсов Интернет